Домовой, кикимора, банник: сколько духов на самом деле жило в русской избе

Домового в русском доме знают все — мохнатый старик за печью, который стучит по ночам и путает волосы спящим. Но домашние духи русской избы им не ограничивались: у крестьянина был отдельный хозяин для двора, отдельный для хлева, отдельный для бани и отдельный для гумна, где сушили зерно. У каждого — свой нрав, своя еда и свой день в году, когда с ним полагалось расплатиться.

Александр Афанасьев в трехтомнике "Поэтические воззрения славян на природу" (1865–1869) собрал большую часть губернских записей о домовом, и по этим описаниям видно: дух жил не сам по себе, а как бы второй хозяин избы, с собственной женой и детьми, зеркальными семье владельцев дома. Селился он за печью, под порогом или в подполье, показывался редко и обычно похожим на самого хозяина — стариком, покрытым шерстью.

Задабривали его хлебом, кашей и лоскутами цветной ткани, оставленными под печью, табаком или "понюшкой" для тех домовых, что якобы нюхали табак вместе с хозяином. Особым днем считалось 10 февраля, Ефрем Сирин, — в этот день ему выносили горячую кашу, а по некоторым записям чествовали и накануне Нового года. Названия духа менялись от губернии к губернии: суседко на Русском Севере, дедушко, лизун, гнетко — за привычку душить спящих, запечник, подпольник, голбешник.

Если домовой в целом сохранял нейтралитет, то кикимора с самого начала числилась духом вредным. Этнограф Людмила Виноградова в работах по народной демонологии связывает ее происхождение с "нечистыми" покойниками — некрещеными и мертворожденными младенцами, а также с порчей: недовольный плотник или обиженный сосед мог, по поверью, заложить в стены будущего дома куклу из щепок и тряпок, чтобы кикимора завелась там сама.

Внешность духа описывали по-разному: на Русском Севере — маленькая горбатая старушка, южнее — тонкая девушка с длинной косой и козьими рожками. Главным ее занятием считалось прядение и другая женская работа, только не в помощь хозяйке, а во вред: кикимора путала кудель, обрывала нить, жгла шерсть на прялке. Изгоняли ее в день Герасима Грачевника, 4 марта по старому стилю, — заговорами и подношениями можжевельника и папоротника. От региона к региону меняются и имена: шишимора, мокуша — форма, которую фольклористы, включая Александра Гуру, связывают с образом Мокоши, кукимора на Севере, кикимора болотная — в текстах, где дух уже смещен из избы в лес и на болото.

Про банника — духа бани — журнал подробно писал в материале про ритуал русской парной: он мылся последним, "третьим паром", не терпел чужих в неурочный час и мог ошпарить или напугать того, кто мылся без спросу и не оставлял ему кусок мыла, воду и веник. Здесь важно другое: банник встроен в ту же систему, что домовой и овинник, — у каждого хозяйственного помещения был свой надзиратель, и баня не была исключением.

Овин — постройка, где сушили снопы перед молотьбой открытым огнем, — был самым пожароопасным местом крестьянского двора, и духа, что там жил, боялись сильнее прочих. По описаниям, приведенным в этнографических сборниках конца XIX века, овинник являлся в виде огромного черного кота размером с дворовую собаку, с горящими глазами; в Смоленской губернии его видели бараном, в Костромской — человеком, похожим на покойника.

Овинник запрещал топить овин в праздники, особенно на Воздвижение (27 сентября по новому стилю) и на Покров (14 октября), — нарушителю грозил пожар. Перед началом сушки у духа просили разрешения, после сезона благодарили пирогом и петухом: птице отрубали голову на пороге, кровью окропляли углы постройки, а пирог оставляли в подлазе — нижнем ходе под настилом. Региональных имен у духа набирается едва ли не больше, чем у домового: гуменник, подовинник, жихарь, овинный дедушко, подовинушко, царь овинный.

Дворовой отвечал за двор и скотину, и в отличие от домового считался духом более злым и мстительным — способным напакостить без всякого повода. У него была своя эстетика: черных, серых и вороных лошадей он холил, заплетал им гривы и хвосты, а гнедых, рыжих и соловых — мучил и кусал по ночам. Покупая коня нежеланной масти, хозяин, по поверью, должен был провести его через тулуп, разложенный шерстью вверх у ворот, — иначе дворовой изведет животное.

Новорожденных телят и ягнят на всякий случай заносили в избу и совали мордой к устью печи — обряд назывался "одомашнивание", — чтобы дворовой не задавил приплод в хлеву. Задабривали духа на Михайлов день, 21 ноября: старухи выносили на крышу миску бражных дрожжей, хозяин объезжал двор на любимой лошади, а хозяйка махала веником по всем углам, приговаривая: "Дворовой батюшка, не покинь двора, не погуби скотину". По записям из Вологодской, Олонецкой и Архангельской губерний, дворового там часто не отделяли от домового вовсе — один и тот же дух просто менял имя в зависимости от того, где напакостил.

На фоне вздорного дворового хлевник — дух хлева, отдельного помещения для скота, — выглядит едва ли не самым спокойным из всей компании. В белорусской традиции, где это отдельная и хорошо закрепленная фигура, хлевник описывается духом с добрым нравом, который просто присматривает за скотиной и не требует сложных подношений. В русских губерниях его функции чаще размыты и переданы дворовому или домовому — самостоятельным персонажем хлевник остается прежде всего у белорусов, что фольклористы объясняют более четким разделением хозяйственных построек в местной усадьбе.

Людмила Виноградова в исследовании региональных особенностей русской демонологии отмечает: чем севернее и чем реже была застройка, тем сильнее духи разных построек сливались в одного универсального "хозяина". В Вологодской и Архангельской областях один дух отвечал за избу, двор и хлев сразу, просто получая разные прозвища. А там, где усадьба была разветвленной — с отдельным гумном, отдельной баней, отдельным хлевом, как во многих белорусских и южнорусских селах, — для каждого помещения складывался свой персонаж со своим характером и своим днем подношения. Александр Гура в работах по символике животных в славянской традиции показывает, что даже масть скотины и цвет шерсти домашних животных встраивались в эту систему примет — не как суеверие ради суеверия, а как способ объяснить, почему одна корова здорова, а другая чахнет без видимой причины.

Вся эта дюжина домашних духов русской избы — не пестрый список нечисти для коллекционера мифов, а карта крестьянского хозяйства, где у каждого угла, сарая и постройки был хозяин, с которым выстраивали отношения так же, как с соседом: угощали, извинялись, договаривались о правилах. Подношение хлеба домовому, петуха овиннику или каши дворовому работало не столько как магия, сколько как ритуал внимания к собственному дому — привычка, в которой легко узнать не суеверие прошлого, а вполне рабочий принцип бережного отношения к тому, что кормит.