Что ели великие писатели: гастрономические секреты Пушкина, Толстого, Набокова и других классиков

Эдмон Ростан когда-то написал в «Сирано де Бержераке»: «Нет, с гастрономией поэзия не пара». Классик явно погорячился. За столом великие ничуть не уступали своим героям, а порой так и вовсе превосходили их по части кулинарных странностей. Изжога Толстого, мороженое Лермонтова, шоколадный афродизиак Дюма — рассказываем, чем жили и чем питались люди, чьи книги до сих пор стоят на наших полках.

Золя любил есть со страстью, достойной его романов. Парижский рынок был для писателя не местом покупок, а едва ли не ареной приключений. Он пробовал все, что попадалось на глаза. Главной слабостью для него оставался буйабес — марсельский рыбный суп, который Золя поглощал литрами и при этом прекрасно осознавал риски такого образа жизни. Неудивительно, что со временем писатель заметно поправился и, по воспоминаниям знакомых, стал напоминать медведя, которому трудно передвигаться.

Решив взять себя в руки, Золя не стал морить себя голодом и изнурять тело упражнениями. Он просто перестал пить во время еды. Этот нехитрый прием сработал: за три месяца писатель сбросил больше десяти килограммов. Правда, скептики из ближайшего окружения объясняли похудение иначе — тяжелым безденежным периодом в жизни автора «Жерминаля».

Французский литературный мир любил иронизировать: критик Сент-Бев однажды заметил, что у природы есть всего три по-настоящему выдающихся желудка — у уток, у акул и у Виктора Гюго. Шутка оказалась удивительно живучей. Спустя годы Флориан Гюго, прямой наследник писателя, прославившийся как шеф-повар и автор гастрономических книг, с улыбкой называл своего предка «гением аппетита».

Еда для автора «Собора Парижской Богоматери» была почти искусством. Его обеды больше напоминали тщательно продуманную дегустацию: десятки блюд, выставленных одновременно, и ни одного — без внимания. Он предпочитал пробовать понемногу, словно собирая впечатления. А утро начинал с простого, но выразительного ритуала — яиц-пашот, приправленных пикантным перцем по-баскски.

В привычном нам представлении Лев Толстой предстает строгим аскетом, будто бы равнодушным к гастрономическим удовольствиям. Но действительность была несколько иной. До своего духовного перелома Ясная Поляна жила насыщенной светской жизнью: здесь принимали гостей, накрывали длинные столы и не экономили на изысках. Софья Андреевна тщательно фиксировала быт семьи — в ее дневниках и в составленной ею кулинарной книге собрано 162 рецепта блюд, которые любили в доме Толстых.

Это собрание — не просто семейная тетрадь, а отражение круга общения писателя. Рядом с повседневными блюдами там встречаются и рецепты, привезенные гостями. Например, яблочная пастила по рецепту жены Афанасия Фета — изящный гастрономический след дружеских визитов и неспешных разговоров за столом.

К пятидесяти годам Лев Толстой полностью исключил мясо из рациона. По воспоминаниям биографов, переломным моментом стало посещение тульской бойни: увиденное потрясло писателя настолько, что изменило не только его взгляды, но и повседневные привычки.

Меню Толстого стало аскетичным и продуманным: холодный свекольник, овощные супы на кореньях, домашний хлеб с медом, овсяная каша с финиками и сушеными яблоками, злаковые кисели, миндальная пастила и грибы — в самых разных вариациях. Однако переход к новому образу жизни дался непросто: Софья Андреевна вспоминала о жалобах мужа на слабость, головные боли и проблемы с пищеварением.

Со временем организм адаптировался, и главным гастрономическим утешением писателя стала простая овсянка. Когда семья уезжала в Москву, а повар отправлялся вместе с домочадцами, Толстой варил ее сам — на спиртовке, превращая приготовление еды почти в медитативный ритуал. Любопытно, что современные исследователи уточняют: его рацион был скорее пескетарианским — в нем все же оставались рыба, яйца и сыр.

Лермонтов не скрывал своего отношения к ограничениям. В стихотворении «Пир» он бросал вызов аскезе фразой: «Глупец, кто жил, чтоб на диете быть», и в жизни придерживался этого лозунга с завидным упорством. Детство, проведенное в болезненной хрупкости и под надзором врачей, оставило свой след: будущего поэта держали на почти монашеском рационе из черного хлеба и кресс-салата. Повзрослев, он словно решил наверстать все сразу — ел жадно, страстно и без оглядки.

Современники вспоминали его за столом с легким ужасом и неизменной улыбкой. Князь Васильчиков описывал сцены, достойные театра: стоило появиться любимому блюду, как Лермонтов стремительно бросался вперед, метил вилкой самые лакомые куски и фактически лишал соседей шанса на ужин. Особенно он был неравнодушен к мороженому — ради поэта его готовили ежедневно, независимо от сезона и погоды.

При этом рядом с изысканным холодным десертом на его столе вполне мирно соседствовали бочковые соленые огурцы, которые Лермонтов поедал с тем же азартом. Этот гастрономический размах — от нежного до резкого — точно отражал его натуру: противоречивую, импульсивную и не признающую полутонов ни в поэзии, ни в жизни.

Александр Дюма умел быть щедрым не только на сюжеты, но и на вкусы. Помимо бесконечной череды романов он оставил после себя еще один внушительный памятник — «Большой кулинарный словарь», над которым работал в последние годы жизни. Книга вышла уже после смерти писателя, в 1873 году, и стала настоящей гастрономической энциклопедией, где эрудиция соседствует с темпераментом автора.

Дюма относился к еде с почти научным любопытством и без малейшей тени ложной скромности. Он был искренне уверен, что шоколад обладает свойством поддерживать мужскую энергию, и разработал собственный «тонизирующий» рецепт: в равных пропорциях тертые какао-бобы, сахарная пудра и корица с добавлением жидкой амбры. Испытания проводил лично и результаты фиксировал без обиняков с той самой прямотой, которая отличает его и в художественных текстах, и в кулинарных заметках.

Россия же покорила писателя прежде всего через вкус. Дюма с восторгом отзывался о ботвинье, называя ее одним из лучших блюд, какие ему доводилось пробовать, и признавался, что после первой ложки буквально лишился самообладания. В число его фаворитов также вошли бараний шашлык, курник и квашеная капуста — простая, но, по его мнению, безупречная. А вот к водке и ухе французский классик остался холоден: здесь, как ни странно, гастрономическая симпатия так и не возникла.

Пушкин обладал безошибочным гастрономическим вкусом. В романе «Евгений Онегин» он с почти документальной точностью зафиксировал меню модного ресторана «Талон» на Невском проспекте: ростбиф, трюфели, страсбургский пирог и лимбургский сыр из Бельгии — мягкий, с резким ароматом, под легендарное «вино кометы», французское шампанское урожая 1811 года.

Однако в повседневной жизни Александр Пушкин тяготел к куда более простому и уютному столу. Его любимым домашним блюдом была калья — насыщенный суп из куриного филе, копченой грудинки, шпината и огурцов на бульоне с добавлением рассола. Готовила ее Арина Родионовна, и именно этот вкус, по воспоминаниям современников, ассоциировался у поэта с домом. На десерт он предпочитал традиционные заготовки: моченые яблоки, клюкву в сахаре, варенье и розовые блины на свекольном соке.

Была у Пушкина и гастрономическая слабость, способная испортить семейный климат, — он страстно любил сыр с плесенью, запах которого не переносил никто из домашних. Однажды, воспользовавшись отсутствием хозяина, Арина Родионовна решительно избавилась от «подозрительного» деликатеса — и поэт по возвращении был искренне огорчен. Работал он чаще всего по ночам и в такие часы неизменно требовал лимонад. «Бывало, как ночью писать — сейчас ему лимонад на ночь и ставишь», — вспоминал камердинер, подчеркивая, что даже в мелочах Пушкин оставался верен своим привычкам.

В истории культуры Владимир Набоков закрепился сразу в двух ролях — как один из ключевых писателей XX века и как увлеченный энтомолог, внесший реальный вклад в изучение бабочек. Его коллекция росла вместе с географией эмиграции: новые страны означали не только новые тексты, но и новые экземпляры для научных ящиков. С этим увлечением связана и одна из самых странных набоковских легенд: будто бы в юности он пробовал бабочек на вкус — исключительно из исследовательского любопытства, проверяя, могут ли они быть ядовиты. Якобы вкус напоминал миндаль с ноткой молодого сыра. Документальных подтверждений у этой истории нет, поэтому она до сих пор колеблется между анекдотом и апокрифом.

Зато в другом Набоков предельно надежен. Его педантичность граничила с одержимостью — и в науке, и в литературе. Большинство своих произведений он писал на прямоугольных карточках строго определенного формата — 7,6 на 12,7 сантиметра, обязательно разлинованных и непременно с острыми углами. Такой порядок был для него не прихотью, а частью творческого метода.

Эта страсть к систематизации проявилась еще в детстве. Разрисованный юным Владимир Набоков том энциклопедии «Бабочки Британии» Эдварда Ньюмена до сих пор хранится в Дом Набокова на Большой Морской — как немой, но красноречивый документ того, что любовь к бабочкам была для него не эксцентричным хобби, а делом всей жизни.

Николай Гоголь — фигура, которую в гастрономических сюжетах нередко упускают, и совершенно напрасно. Его отношения с едой были сложными, почти драматичными. Во время жизни в Италии писатель всерьез увлекся местной кухней и особенно — блюдами из теста. Макароны, равиоли, ньокки стали для него не просто любимой едой, а предметом почти профессионального интереса. Николай Гоголь настаивал на том, что готовить пасту нужно исключительно самостоятельно, поскольку в России, по его убеждению, этого делать не умел никто.

Он с увлечением вставал к плите, контролировал процесс до мелочей и особенно тщательно следил за степенью готовности — сегодня мы бы сказали, что он принципиально выбирал аль денте. Друзья относились к этим кулинарным экспериментам с добродушной иронией: московская публика того времени была не вполне готова к слегка недоваренным макаронам и воспринимала их скорее как причуду хозяина, чем как гастрономическое откровение.

Но у этой истории есть и мрачное продолжение. В последние месяцы жизни Гоголь почти полностью отказался от пищи — жест, который исследователи нередко трактуют как форму аскетического самонаказания за прежние радости и излишества. Контраст между итальянским изобилием и финальным добровольным голодом делает его гастрономическую биографию одной из самых тревожных и символичных среди писателей XIX века.