Раньше пластика была способом заявить о статусе, а сегодня — личным выбором, о котором не принято рассказывать вслух.
У каждой эпохи — свое лицо. В постсоветской России чем заметнее были вмешательства, тем убедительнее выглядел успех. По «правкам» внешности легко считывали финансовую независимость и право на новую «улучшенную» версию себя. Сегодня же пластическая хирургия держит курс на естественность. Любые изменения должны оставаться максимально натуральными, словно красота досталась без усилий и вмешательств.
Между этими двумя образами — тридцать лет, за которые произошла смена ценностей и серьезный скачок в развитии медицины. Рассказываем, как пластическая хирургия прошла путь от демонстративного знака успеха к деликатной и почти невидимой форме заботы о себе.
Между этими двумя образами — тридцать лет, за которые произошла смена ценностей и серьезный скачок в развитии медицины. Рассказываем, как пластическая хирургия прошла путь от демонстративного знака успеха к деликатной и почти невидимой форме заботы о себе.
1990-е и нулевые: лицо как трофей
Одежду можно сменить за вечер, а биографию — слегка подправить в разговоре с подругами. С лицом такие фокусы не проходят: оно с нами каждый день в своем неизменном виде. Может, поэтому именно оно первым реагирует на любые перемены в обществе, превращаясь в своеобразный индикатор, который показывает количество денег, статус и амбиции.
Советское прошлое не приучило нас к роскоши, но вовсе не потому что люди ее не хотели, а потому что демонстрировать достаток было особо нечем. А потом дефицит закончился и тело превратилось в главную витрину нового благополучия. В отличие от машины, эту витрину не получится оставить в гараже — она всегда с тобой. Скулы повыше, губы побольше, кожа гладкая, как у новой фарфоровой куклы из дорогого магазина — все это точный расчет, который говорил: «Я больше не та женщина, что стояла в очереди за гречкой еще несколько месяцев назад». И чем заметнее была работа хирурга, тем лучше это сообщение доходило до адресата.
Советское прошлое не приучило нас к роскоши, но вовсе не потому что люди ее не хотели, а потому что демонстрировать достаток было особо нечем. А потом дефицит закончился и тело превратилось в главную витрину нового благополучия. В отличие от машины, эту витрину не получится оставить в гараже — она всегда с тобой. Скулы повыше, губы побольше, кожа гладкая, как у новой фарфоровой куклы из дорогого магазина — все это точный расчет, который говорил: «Я больше не та женщина, что стояла в очереди за гречкой еще несколько месяцев назад». И чем заметнее была работа хирурга, тем лучше это сообщение доходило до адресата.
Незаметность в девяностые никого бы не убедила — тогда успех полагалось показывать крупным планом (и «желательно» с подсветкой).
Почему «слишком» — это было нормально
В постсоветской России богатство не умели скрывать — такое хотелось показать всем и сразу. В отличие от западных элит, где многие поколения привыкли к деньгам и потому не нуждались в их демонстрации, у нас достаток только появился и требовал подтверждения. Лицо стало самым простым и наглядным способом это сделать, ведь в квартиру еще нужно кого-то пригласить, чтобы продемонстрировать ее обустройство, а внешность сразу видят все.
Поэтому все, что было «слишком», тогда считалось нормой. Чем заметнее были изменения, тем убедительнее выглядел успех. Натянутая кожа и явная работа хирурга без слов говорили о финансовых возможностях и связях с хорошими врачами. А индивидуальные черты лица, как ни странно, никто особо не жалел, ведь они напоминали о прежней, не очень богатой версии себя. Такие напоминания тогда были совсем некстати.
Пластика в СССР: тайна, доступная только избранным
До тридцатых годов прошлого века эстетическая хирургия в нашей стране попросту не существовала — была только реконструктивная медицина, помогавшая после травм и войн. Все изменилось благодаря Полине Жемчужиной, супруги наркома Молотова: вернувшись из Франции с идеей, что красота должна быть доступна советской женщине, она поспособствовала открытию первых косметологических учреждений. Так в 1930 году в Москве появился стационар, где помимо прочего стали делать эстетические операции, а вскоре и целый Институт красоты, прославившийся на весь Союз.
Главными пациентками этих учреждений были не простые работницы, а жены и дочери партийной номенклатуры и звезды экрана. По слухам, скальпеля знаменитого хирурга Александра Шмелева не избежали ни Любовь Орлова, ни — по неподтвержденным данным — министр культуры Екатерина Фурцева, а у Людмилы Гурченко все начиналось с коррекции кончика носа перед съемками «Соломенной шляпки» и закончилось целой серией подтяжек.
При этом цены поражают своей скромностью на фоне сегодняшних: при средней зарплате 60–90 рублей блефаропластика стоила от 5 рублей, а подтяжка лица — от 7. Доступность, впрочем, была обманчивой: очередь к немногочисленным хирургам растягивалась на месяцы и годы, а огласка не приветствовалась категорически — об операции не говорили даже близким, предпочитая легенду об отпуске в санатории.
Удивительно, но в условиях постоянного дефицита советские хирурги творили почти невозможное. За неимением скальпелей в ход шли бритвенные лезвия, вместо тонких хирургических нитей — обработанный конский волос, а специальности «пластический хирург» не существовало вовсе до 2009 года: оперировали обычные хирурги и травматологи. Тем не менее мастерство этих врачей нередко превосходило все ожидания. Пациентки вспоминали, что даже после сложных вмешательств у них почти не оставалось синяков.
Главными пациентками этих учреждений были не простые работницы, а жены и дочери партийной номенклатуры и звезды экрана. По слухам, скальпеля знаменитого хирурга Александра Шмелева не избежали ни Любовь Орлова, ни — по неподтвержденным данным — министр культуры Екатерина Фурцева, а у Людмилы Гурченко все начиналось с коррекции кончика носа перед съемками «Соломенной шляпки» и закончилось целой серией подтяжек.
При этом цены поражают своей скромностью на фоне сегодняшних: при средней зарплате 60–90 рублей блефаропластика стоила от 5 рублей, а подтяжка лица — от 7. Доступность, впрочем, была обманчивой: очередь к немногочисленным хирургам растягивалась на месяцы и годы, а огласка не приветствовалась категорически — об операции не говорили даже близким, предпочитая легенду об отпуске в санатории.
Удивительно, но в условиях постоянного дефицита советские хирурги творили почти невозможное. За неимением скальпелей в ход шли бритвенные лезвия, вместо тонких хирургических нитей — обработанный конский волос, а специальности «пластический хирург» не существовало вовсе до 2009 года: оперировали обычные хирурги и травматологи. Тем не менее мастерство этих врачей нередко превосходило все ожидания. Пациентки вспоминали, что даже после сложных вмешательств у них почти не оставалось синяков.
Курс на естественность
Сегодня все серьезно изменилось. Демонстрация вмешательств во внешность больше не в моде. Новый шик — умение спрятать усилие так, чтобы никто, включая близких подруг, не понял: была ли какая-либо коррекция или просто удачно так удачно упал свет. «Эффект отсутствия усилий» — вещь совсем недешевая: на него нужны время, насмотренность в выборе технологий и, главное, терпение не делать все разом и сразу.
Это новый подход: деньги больше не демонстрируют, а индивидуальные черты лица стараются сохранить, а не переделать.
Что говорит индустрия
Пластический хирург Илья Андреевич Шаров отмечает, что 1990-е и нулевые оставили после себя целое поколение «перетянутых» лиц — лиц, которые в погоне за универсальной гладкостью растеряли собственную геометрию. По его наблюдению, сегодня пациентки приходят с совершенно другим запросом — не изменить их внешность, а аккуратно сохранить то, что уже есть.
Современный подход к омоложению – это бережная работа с тканями и минимальные стигмы пластической хирургии. Нужный результат достигается за счет эндоскопической техники, которая позволяет полностью скрыть следы вмешательства. Разрезы располагаются в анатомических зонах, недоступных для посторонних глаз: в волосистой части головы, в ротовой полости и в трансконъюнктивальной области.
Еще один важный сдвиг, по словам эксперта, — хирургия больше не работает в одиночку. Сегодня в моде тандем: врач-косметолог оценивает состояние тканей, определяет, насколько проблему можно решить консервативными методами, и на каком этапе потребуется хирургия, а пластический хирург разъясняет рекомендованные объемы и тактику операции при конкретном состоянии.
Идеальный сценарий – это сочетание хирургии и косметологии в рамках одного вмешательства. Интраоперационно можно выполнить подтяжку тканей и проработать поверхностные и глубокие структуры кожи, получая более выраженный результат.
Не менее важен и послеоперационный период. Для этого применяется целый арсенал технологий, которые позволяют пациенту восстановиться в кратчайшие сроки: быстро снять выраженный отек, справиться с гематомами, синяками и экхимозами и максимально сократить период реабилитации.
Пациент получает возможность практически сразу вернуться к социальной жизни и блистать своим лицом, а не прятать его за темными очками от посторонних взглядов.
Пациент получает возможность практически сразу вернуться к социальной жизни и блистать своим лицом, а не прятать его за темными очками от посторонних взглядов.
«Современная эстетическая медицина – это прежде всего баланс аппаратных технологий, инъекционных методик и филигранной хирургии. И получить комплексный уровень медицинской помощи можно только у специалистов в высокотехнологичных клиниках, обеспеченных передовым оборудованием», — резюмирует эксперт.
